Пошли свой хлеб по поверхности воды
Через много, много дней к тебе вернётся.
Царь Соломон (Коэлет).
Рассказ отца:
Это было в начале двадцатых годов. Мы с младшим братом Нерия оседлали лошадей, загрузили их хурджумами полными чая и по горным перевалам отправились торговать. Из Самарканда, тогда ещё, в таджикский кишлак Душанбе.
Время было тревожное, банды басмачей орудовали на дорогах. Но молодость иногда толкает на безответственные поступки. Нам казалось, что опасности в пути будут нас обходить, ведь Бог наших отцов с нами и он всемогущ.
Ночь выдалась лунная. Усыпанное звёздами небо было по-особенному чистым и лишь хрустящий снег под копытами лошадей нарушал необыкновенную тишину величественных гор. Мы с братом ехали молча, и вот внизу, в долине появился небольшой аул. Из самодельных труб, небрежно вставленных в крошечные оконца глинобитных домиков поднимался дым, и уже было слышно отдалённый лай дворовых собак. Вдруг перед нами появились двое бородатых всадников с чалмой на голове и в тёплых полосатых халатах. В лунном свете было отчётливо видно, у обоих перекинутые через плечи пулемётные ленты, с патронами. Они направили на нас ружья и велели идти куда укажут.
Вскоре мы очутились перед караван сараем, стоящим на дороге у аула. Вокруг этой средневековой гостиницы было много лошадей и людей не меньше, копошащихся возле них. Недалеко от входа, на самодельных каменных подставках - оштонах, из двух больших казанов валил пар. Видимо, стоящие у огня повара, подогнувши халаты за пояс, готовили плов. Нас провели вовнутрь, там людей казалось больше, чем снаружи и ещё просматривались два смежных помещения набитые до отказа басмачами. Низкий кривой потолок, духота и дым от накуренного чилима и анаши нисколько не прибавлял оптимизма.
Мне на минуту стало страшно за брата, ведь ему шёл только пятнадцатый год. С нашим появлением среди этого сборища, воцарилась тишина. К нам подошёл какой-то тип, с редкой бородкой, похожей на старую редьку и со сморщенным от оспы лицом. Его узкие, ехидные глазки, «бегали» от меня к брату и наоборот. Он то и дело оглядывался на развалившуюся на полу братву и так несколько раз. Наконец вперив в меня свой колючий взгляд спросил по-узбекски «Вы кто такие? Откуда, и зачем едите?» Я хотел ему ответить, но Нерия вдруг сказал: «Мне душно, могу-ли я снять головной убор?» И только он снял шапку - поднялся страшный шум. По началу я не понял в чём дело. Кто-то подбежал и грубо сорвал с меня шапку. Среди выкриков, из разноголосой толпы особенно было слышно: «Жугутларди туттиг». мы поймали евреев. А выдали нас – небольшие пейсы на висках и тонкого шитья тёмно-синие тюбетейки, которые носили в те времена только бухарские евреи. Мгновенно толпа поднялась на ноги, и в этом страшном рёве были слышны слова – «Смерть евреям!»
Рябой и несколько его сподручных метались вокруг нас, пытаясь остановить толпу. Налитые кровью глаза, искажённые от ненависти рожи, и дыхание, отдающее зловонным запахом анаши, как страшный сон, навсегда остались в моей памяти. Вдруг, раздались несколько выстрелов, и толпа остановилась в оцепенении. Рябой, держал в руках пистолет. Он заревел во всё горло: «Юзбаши ко мне» (сотник). Из задних рядов, крепко зажав нагайку в кулаке, протиснулся высокий детина с чёрной, как смоль бородой, богатырского телосложения. Они отошли в сторону и о чём-то совещались. Улучшив момент Нерия прошептал: «Ханания, они нас убьют, но к счастью, пока не разоружили, ножи при нас, так давай заберём некоторых из них с собой, на тот свет.» Я его остановил: «Не горячись, Бог всемилостив, молитвы нашего отца не оставят нас в беде, мы не должны терять надежду.» А сам размышлял - наверное они кого-то ждут, иначе давно бы расправились с нами. И я не ошибся. После не большой паузы, вдруг всё, что сидело, развалившись и облокотившись, поднялось, как под ветром. Все стали почтительно кланяться, повернувшись лицом к дверям. У входа суетились только что пришедшие люди, видимо телохранители. За ними показался невысокий, худощавый человек в богатом халате, с белоснежной бородой и большими грустными глазами. На секунду я поймал себя на мысли, что этот древний старик какой-то другой, не похожий на остальных. В его облике было нечто доброе, но серьезность происходившего вернуло меня в действительность.
Я был очень озабочен ситуацией и в подсознании уже анализировал предложение брата.
Старца провели на самое почётное место. Он сел, не спеша на атласную подстилку. Перед ним раскинули дорогую скатерть (дастархан). Приложив одну руку к груди, а другой подавая аксакалу чай, рябой сказал: «Мы поймали евреев и дожидались вас, лишь потом решили их казнить. К тому времени и плов будет готов.» Когда старик услышал новость, он встрепенулся и переспросил: «Евреев?» «Да евреев.» в недоумении последовал ответ. «Где? Где они?» быстро вставая на ноги, взволновано спросил старик. Ему указали на нас. Почтенный аксакал, на глазах у оторопевшей толпы, подошёл и по-отечески обнял нас, затем ласково спросил: «Где вы живёте, дети мои?» « В Самарканде» - растеряно ответил я. «А где именно?» дознавался старик. «Возле царского сада» (боги подшои). Придя в себя, сказал я. И тут же решил, что больше ничего не скажу, зачем им знать где живут мои близкие. Но проницательный старик как будто прочитал мои мысли и сказал: «Сынок, я понимаю твою тревогу, и хочу заверить, что здесь никто не причинит вам зла.» Взгляд его был добрым и располагающим, но я был очень насторожен, мне хотелось верить, только какой-то внутренний голос говорил: «Не спеши». Казалось, что старик почувствовал и это, он положил руку на моё плечо и мягко продолжил: «А мне, возле самого царского сада на пригорке, дорога вторая калитка справа по переулку. Над ней каждую весну расцветала яблоня. В этом дворе жил благородный человек, да хранит его Аллах, звали его, Барухом и я хотел у вас узнать, жив ли он, здоров ли?»
«Человек имя которого вы назвали, это наш покойный отец, и яблоня, действительно, в этом ряду цветёт только над нашей калиткой.» Когда я с волнением произносил эти слова, мой мозг усилено перебирал всех друзей и знакомых отца, ведь он с детства водил меня с собой, и я многих знал в лицо. А вот этого человека ни как, не мог припомнить. Тревога вновь охватила меня. «Как, Барух умер?» Печально произнёс старик. «А дети? Они ваши брат и сестра. Мальчика помню хорошо, по поему, его имя было Циён. Кстати, а как ваша мама? Надеюсь, она ещё жива?» Участливо продолжил он.
«Отец умер год назад, мама годом раньше. Её унёс тиф, ей было всего 38 лет.
А женщина, которую вы имели в виду, это первая жена отца, она умерла во время очередной эпидемии тифа, много лет назад. Отец о ней часто рассказывал, но, к сожалению, я точно не помню, когда её похоронили. Малка, это наша сестра, она самая старшая, а Циён - наш брат, они дети отца от первой жены.»
Поведение аксакала убедило меня, что беспокоиться уже не стоит, самое страшное позади. Молитвы предков вступились за нас. Тем временем старик погладил свою красивую бороду и повернувшись к толпе, в недоумении наблюдавшей за этой сценой, сказал: «Слушайте, правоверные мусульмане, я хочу рассказать вам, что произошло с вашим духовным лидером, без малого, тридцать лет назад. Этих ещё юных и осиротевших джигитов, которых вы приговорили к смерти, ещё не было на свете.
Я с небольшим табуном лошадей приехал в славный Самарканд.
Мне нужно было продать более двадцати скакунов. На рынке, где продают скот, свои услуги предложили несколько посредников. Но ещё в Фергане мне порекомендовали маклера, из малых народов, по имени Бабахан, так называли его среди мусульман. На скотном дворе его не нашли, сказали, что он приходит редко. Тогда я послал посыльного. Вскоре в чайхану вошёл высокий мужчина, с открытым и серьёзным лицом. Поговорив с ним, я понял, что передо мной знающий своё дело человек. В течении нескольких дней он помог мне, хорошо, продать несколько лошадей. Однажды вечером мне стало плохо, сильно кружилась голова, я чувствовал, что не могу стоять. Меня положили на топчан в чайхане и вызвали табиба. Лекарь сказал: «Это тиф» и быстро ушёл. Люди, окружавшие меня, вдруг сразу исчезли, вероятно, испугались моего недуга. В этот вечер в чайхану никто не зашёл. Ночь мне показалась бесконечной, я пролежал совершенно один, меня лихорадило. И только на рассвете очнувшись я увидел Бабахана. Он снял свой халат и накрыл меня. Подавая воду, тревожно спросил: «Почему не послали за мной? Но вы не беспокойтесь мы выберемся из этой беды». А у меня перед глазами всё плыло. Когда я пришёл в себя, то понял, что лежу у Бабахана дома. Друзья мои! Я пробыл у этого благородного человека несколько месяцев. Его жена разбиралась в лекарственных травах. Я благодарен этой женщине за то, что она заботилась обо мне, как о родном сыне. С маленьким Циёном мы крепко подружились, мальчик не отходил от меня ни на шаг. Сам Бабахан дежурил по ночам у моего изголовья. Эти добрые люди поставили меня на ноги, спасли мне жизнь. Ведь я им не родственник, и даже не единоверец. Позднее я спросил у этого необыкновенного человека, что же двигало им, откуда такое благородство? На что он ответил: «Моё имя Барух, я человек верующий, и знаю, что все люди, независимо от расы и веры, дети Всевышнего. В нашей святой книге написано: «Тот, кто спасает жизнь одного человека, равносилен спасающему целый мир.»
Пришло время мне возвращаться домой. После прощального ужина, Бабахан достал из сундука небольшой свёрток и развернул его, там было много узелков с деньгами. Он начал их развязывать и расставлять золотые монеты столбиком на лоскутках. На них были какие-то надписи. Я с интересом наблюдал. Он всё расставил и обратился ко мне: «Вот в этом столбике деньги за проданного торговцу вороного коня, во втором столбике деньги за чёрного скакуна, проданного такому-то купцу.» И так деньги за всех проданных им лошадей лежали передо мной. Я сказал, что он спас мне жизнь и денег не возьму. Я обеспеченный человек и хочу эти золотые монеты оставить ему, в знак благодарности. Но он ответил: «Эти деньги принадлежат вам и вашей семье, а если вы, действительно, хотите меня отблагодарить, то дайте за работу тот процент, о котором мы договаривались.»
Почтенный старец на некоторое время как будто ушёл в себя, помолчав несколько секунд он испытывающим взглядом посмотрел на юзбаши и рябого, и за тем продолжил. «Правоверные мусульмане, на моём месте мог бы быть любой из вас, ваш отец, возможно брат или сын, попавший на чужбину. И я уверен, что с каждым кто попал в беду, этот человек поступил бы так-же как поступил со мной. Я должен был сегодня уехать на важную встречу, но видимо рука проведения привела меня к вам не зря, и встреча отменилась тоже не зря. Я хочу прямо спросить вас: «Разве можно на добро отвечать злом? Имеем ли мы право казнить этих невинных молодых людей?»
История завершилась удачно, они, не торгуясь купили весь наш товар. Приставили двух сопровождающих, которые проводили нас обратно в Самарканд, но до этого предупредили, чтобы мы больше на дорогах не показывались.
