Он родился в Самарканде в религиозной семье. Отец, Барух, принадлежал к династии рода Пинхасовых — потомственных мастеров-красильщиков тканей. Мусульманское окружение называло прадеда «усто-Ниёз» (мастер Нияз), от чего и пошла фамилия Устониязовых. Мать Ханания — из рода Батуровых. До Рахели Барух был женат на Сорах Тахаловой из Бухары, умершей во время эпидемии тифа и оставившей сына Сиона и дочь Малко. Рахель родила Баруху двух сыновей — Ханания и Нерия. В детстве Ханания посещал «хомло» — начальную религиозную школу, рос трудолюбивым и смышлёным, был опорой родителей.

В начале 1920-х годов, после погрома, устроенного басмачами в Коканде, в Самарканд хлынули беженцы. Среди них была семья богатого Хаима акоена Аулова, растерзанного во время погрома. Его жена Эстер с малолетними детьми чудом бежала в Самарканд. Тринадцатилетняя Ксио (Блория) вскоре осиротела и стала судьбой Ханания: в 1922 году они поженились. Ханания вырос высоким и крепким; Б-г одарил его неуёмной физической силой. Он входил в число четырёх богатырей «Боги подшои» — знаменитых мастеров борьбы «Кураш» — и охранял единоверцев от многонационального окружения. Так записано в дневнике его брата Нерия.

С приходом Советской власти Ханания окончил автошколу и вошёл в первую группу молодых водителей Самарканда. В 1929 году, когда Душанбе получил статус города и был переименован в Сталинабад, Ханания с женой и двумя детьми переехал туда работать в развивающейся республике. Скоро стал бригадиром, начальником колонны, а в 1934 году наркомат транспорта поставил его заведовать одной из автобаз грузовых машин. В 1941 году был призван в армию, но по особому приказу снят с поезда и направлен инструктором в школу, готовившую трактористов и водителей для фронта.

После войны Ханания вернулся к вере отцов и стал глубоко верующим человеком. Он оставил водительское дело: держал цех по обработке кокона, потом сундучный цех в Сурхандарьинской области. В Термезе открыл магазин строительных материалов на городском рынке, рядом с чайханой. Узбеки и таджики любили его за прекрасное знание их языков, за поэтический ум и открытые беседы о величии Ветхого Завета. В 1963 году атеистическая власть не простила ему религиозности — сфабрикованное дело закончилось приговором «за знахарство, агитацию по созданию синагоги и идейное разложение советской молодёжи». Старший сын Ильяухаим подал апелляцию, ездил в Москву и добился досрочного освобождения отца.

Ханания вернулся в Душанбе, поехал учиться в йешиву при синагоге на улице Архипова в Москве и получил право резника и моэля. Каждый год объезжал общины Средней Азии — Карши, Шахрисабз, Термез, Душанбе, — забивал скот, резал птицу, делал детям обрезание. Денег он не брал, просил отдавать в кассу синагоги для нуждающихся. В 1970 году привёз из Москвы в Душанбе первую механическую машину для мацы. Даже когда пресс раздавил ему кисть, он не проронил ни стона. Он был членом «двадцатки» правления душанбинской общины, до старости нёс гроб на плечах к отдалённому кладбищу. Когда открылся железный занавес, Ханания долго добивался выезда и в 1977 году с семьёй прибыл в Израиль. Мечта «в следующем году в Иерусалиме» сбылась. В 1980 году он погиб в автокатастрофе близ Нетании. Прах покоится на «Гиват Шауль» в Иерусалиме.

«Ханания — человек прямой, там, где истина, — бескомпромиссный. Благотворительность в его жизни занимала особое место. Он никогда не гордился ни ростом, ни силой, ни красноречием, всегда утверждая, что всё, что дано нам Б-гом, должно служить освящению Его имени. Ханания был вдумчивым и любознательным, умел внимательно слушать — а это большое искусство, — и всегда был желанным гостем в моём доме». Так вспоминал о нём ныне покойный учёный-биолог, востоковед и журналист Ицхак Мавашев. «Ше-ийе зихро Барух» — да будет благословенна его память.